Приближается 9 мая. Снова автомобилисты привяжут на антенны, а студенты – на рюкзаки георгиевские ленточки. Опять будут говорить, что только память о Победе и спортивные достижения объединяют современную российскую нацию.

Между тем не утихает спор о школьной программе по истории – о сокращении часов и новых учебниках с небезупречно, - а порой и совершенно превратно, - расставленными акцентами. В этих учебниках, например, репрессии оправдываются «эффективным менеджментом».

В Эстонии отмечают годовщину переноса памятника советским войнам из центра Таллинна, в Москве прошли полузакрытые показы фильма поляка Вайды «Катынь»…

Недавно в воскресной передаче Владимира Соловьева обсуждали, существует ли историческая правда и нужна ли она. К консенсусу, как водится, не пришли, но пошумели.

Сама постановка вопроса о том, состоит ли история из мифов и субъективных трактовок или все-таки ее составляют установленные факты и реальные причинно-следственные связи, - это уже в некотором роде диагноз.

В обществе победившего индивидуализма история превращается в набор сказок, более или менее занимательных «загадок». Вольные трактовки исторических событий становятся элементом «инфотеймента», легким жанром. Отсюда и успех псевдонаучных фантасмагорий вроде «новой хронологии», и повышенный спрос на конспирологические теории, и огромные тиражи бездарных мемуаров.

В массовом сознании современных россиян история родной страны  – ворох шаблонов, черно-белых картинок, комиксов и ребусов. История Второй мировой войны реконструируется по советскому кино – кино прекрасному, но насквозь идеологизированному и потому довольно плоскому. Но эмоционально мы по-прежнему очень хотим, чтобы эти фильмы оставались основой нашего восприятия войны.

Между двумя датами – 1917 и 1941 – не просматривается никаких связей. Однако вторая неизбежно следует из первой. Это вехи великой катастрофы, которую пережила Россия в XX-м веке и которая надолго, если не навсегда, искалечила русский народ, его самосознание, ценности и строй жизни. Без 1917-го года не было бы 41-го.

Еще в конце 1980-х пожилые москвичи вспоминали, как измученные удушливой атмосферой подозрительности, страха и предательства жители большевистской страны шептали на кухнях: «Скорее бы хоть война!». Этой войны ждали, как грозы, думали, что после нее должна начаться новая жизнь. В некотором смысле она началась: общая беда сплотила остатки нации, патриотический подъем 45-го был настолько силен, что и через 60 с лишним лет отзывается в сердцах правнуков победителей. И, тем не менее, почитая память героических предков, стоит смотреть на историю этой войны трезвым христианским взглядом. Отечественная война – это не только парад победы, но и человеческие трагедии, неизбежные ошибки и поражения. Побывавшие немецком концлагере военнопленные на родине быстро пополняли ряды узников ГУЛАГа, инвалиды войны были высланы из Москвы и Ленинграда, чтобы не портить облик городов-победителей. Власть не изменилась. Государство после 45-го осталось тем же, что и в 37-м.  Все сороковые годы народ был между Сциллой и Харибдой большевизма и нацизма. Не все выбирали большевизм…

Христианское ощущение истории – знать, что ты идешь со всем человечеством по пути всеобщего Воскресения. Наша жизнь, наша биография – страничка истории человечества. История нашей страны – продолжение священной истории. Чтобы разделить этот путь с миллионами предков, современников и потомков, нужно почувствовать живую связь с ушедшими поколениями. С чего здесь начать, если историческую память нам отшибли? Реально ли очистить свое восприятие от медийных клише и идеологических стереотипов, придать ему глубину и объем? Очень хочется ответить утвердительно, но уверенности в этом нет.

Девятое мая - один из худших дней в году. В этот день я, как правило, не знаю, куда себя деть. От стыда. Я люблю советские фильмы о войне... Нет, не так. У моей бабушки погибли тогда три брата: в битве за Москву, в Сталинградской и еще где-то на Белорусском фронте. Она сама в 19 лет попала на лесозаготовки. Другую бабушку отправили на фронт после институтского выпускного бала. Она прошла военным хирургом до Берлина. Когда я была маленькой, ветеранам было примерно столько лет, сколько сейчас моим родителям. У нашего поколения, несмотря на пыль пафоса и официоза, слова "война", "победа", "фронтовик" вызывали уважение, граничившее с благоговением.
Теперь 9-го мая центр Москвы наводнен гуляющими окраинами. Окраины гуляют в минимуме одинаковой одежды и маскимуме поролоновых ушей и носов, они не видят разницы между российскими флагами и флажками из МакДональдса, которыми размахивают с безрадостным энтузиазмом. Окраины мочатся на бульварах и играют в незамысловатые общественные игры, уместные на главной площади райцентра, но никак не на столичных улицах - выбивают оранжевыми молотками надпись "амбал" и выигрывают люминисцентных зверушек неясного рода и вида. Окраины лижутся на Тверской под музыку, доносящуюся с размалеванных сцен, она такая же, какую продают на привокзальных лотках. Окраины ходят табунами по главным улицам, а в переулках тишь да гладь, и не догадаешься, что через сто метров беснуется толпа. Эта толпа не знает, что такое 22 июня. Они не смотрят "Летят журавли" и "А зори здесь тихие".
Иногда в метро или на перекрестке промелькнет старичок в пиджаке, перекосившемся под тяжестью орденов, или бабулька в кружевном воротничке с гвоздичкой в ссохшемся кулачке. Это ветераны. Их можно опознать по растерянному взгляду. Они вспоминают своих погибших друзей, то, через что им самим пришлось пройти. Их сначала предали, а потом просто забыли. Они бесшумно уходят из жизни, не понимая, как могут дети, ради которых они шли в бой, устраивать 9 мая оргии на развалинах своей страны.
А потом окраины схлынут к себе, и через несколько дней в центр вернутся отдохнувшие и посвежевшие офисные девочки, менеджеры и директора, студенты и чиновники. В летних костюмах, с осмысленным взглядом. Они будут здесь работать и есть бизнес-ланчи до дня города, когда придется снова уезжать в эвакуацию под натиском окраин, желающих пива и гульбищ.